Главная > Разное > Теория катастроф и ее приложения
<< Предыдущий параграф
Следующий параграф >>
<< Предыдущий параграф Следующий параграф >>
Макеты страниц

17. ПРОБЛЕМЫ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ

Попытки применения теории катастроф в социальных науках ставят нас перед лицом общих проблем методологии этих наук, а вовсе не решают их автоматически. Вместо того чтобы стараться представить здесь обзор великого разнообразия идей и предложений, имеющихся в литературе (многие из них собраны у Зимана [48]), мы посмотрим на примерах, каким образом теория катастроф может (или не может) быть с пользой применена в конкретных ситуациях и как можно проверить такие ее применения. Спорные вопросы были в последнее время в значительной мере прояснены в результате бурного роста числа хорошо обоснованных физических приложений, нашедшего свое отражение в предыдущих главах; некоторые критики социального контекста теории высказывали возражения общего характера, и для них мы теперь можем представить контрпримеры успешного ее применения в физике. Это освобождает нам руки для исследования проблем (а их множество), которые более характерны для социальных наук.

В конце главы мы исследуем одну простую модель, показывающую, что хотя геометрия, которой мы занимались в этой книге, может иметь полезные применения в социологическом моделировании, но гипотезы, обусловливающие ее применимость, — это вовсе не универсальные истины. Заключения, выведенные из них, могут быть полезными (мы считаем, что они часто будут таковыми), но их нельзя рассматривать как Теоремы об Обществе.

1. Выбор переменных

Большинство переменных, составляющих ныне основу физики, потребовали сотен лет для их нахождения. Что такое «скорость», по-видимому, понимал уже Эвдокс (см. Зиман [184]), но в обиход научного мышления это понятие вошло лишь спустя почти два тысячелетия. „Энергия", „импульс", „температура", „вероятность" (как число), „заряд",

все они появились благодаря неустанной работе гениев. (Процесс этот еще продолжается, как например в теперешнем поиске „шарма" у кварков и в проблеме его распознавания, если он существует.) Эти физические величины не были очевидными, и лишь их великолепная согласованность и успешность их применения позволили неявно скрытой в них точке зрения на мир стать доминирующей в науке. Благодаря им мир выглядит для нас совсем не таким, каким он выглядел для ученых средневековья.

Столь же крутое изменение величин, используемых в мышлении, имело место и в социальных науках. Средневековый ученый, занятый исследованием справедливой цены и зла ростовщичества, не смог бы сравнить свои величины с величинами, используемыми современным теоретиком рыночной цены, исследующим слишком высокие или слишком низкие процентные ставки. Здесь можно было бы повторить слова Блейка: „Дурак видит не то самое дерево, что видит умный" — за исключением предположения, что один из этих экономистов дурак; решающий момент здесь — разница взглядов. Современный анализ не обесценивает прежний; действительно, недавние истории в ряде стран с продовольственными товарами и нефтью показывают, что правительства, не учитывающие сложившейся точки зрения на справедливую цену, имеют столько же неприятностей, как и те, которые пренебрегают учетом рыночной цены.

Как бы ни провозглашали себя экономические теории „научными" или „объективными", для выбора модели решающей остается идеология (мировоззрение, парадигма). Не в меньшей степени это верно и в физике — Эйнштейн не мог принять „бога, играющего в кости" в квантовой механике, а Майкельсон (один из авторов опыта Майкельсона — Морли) умер в 1933 г., так и не приняв теории относительности. Можно считать, что в каждом из этих двух случаев весь вопрос в том, какие переменные „действительно" описывают систему; детали того, как связаны между собой эти переменные, почти что второстепенны. У нас не получится никакого разумного обсуждения вопроса о том, каким гамильтонианом следует моделировать лазер (гл. 15), пока мы не примем соглашения, что „состояния" суть точки комплексного гильбертова пространства, в котором „наблюдаемые" являются операторами. Никаких таких общепринятых соглашений не существует для социологических теорий, кроме как внутри противоборствующих школ; поэтому осмысленные дебаты имеют место обычно внутри школ. Дискуссия между экономистами различных школ

Рис. 17.1

чаще всего превращается в соревнование терминологий. (Это имеет печальные последствия. Представитель одной из школ, совершенно справедливо заметив, что дебаты внутри его собственной группы конструктивны и разумны, а между ней и другой группой — совсем напротив, склонен заключить, что это именно его школа разумна, а другая нет.)

Любая социологическая модель, таким образом, неважно словесная или математическая, всегда неявно несет в себе идеологию.

Способ преподнесения математического моделирования, практикуемый большинством школ, пытается скрыть этот факт, в чем легко убедиться, пройдясь, скажем, по номерам журнала «Econometrica»; стремление к маскировке само по себе столь же идеологично, как и попытки проследить детальную связь с мыслями председателя Мао, которыми иной раз отличаются китайские статьи по физике высоких энергий.

Всё это не означает, что наука не может здесь продвигаться вперед весьма эффективно, — не в большей степени, чем вопрос об окончательной «истинности» выбора пространства для описания возможных положений стержня в § 7 гл. 13 мешает успеху теории упругости. Скорее это означает, что критика в адрес любой математической модели — неважно, теоретико-катастрофической или нет, — должна разграничивать возражения к идеологии и к математике в большей степени, чем это было принято до сих пор. Нам удобно будет проиллюстрировать это на примере одной весьма гипотетической модели, предлагающей геометрическое описание цензурирования (Иснард и Зиман [185]). Мы не будем обсуждать ее математических достоинств и пороков; нас интересует скрытое в ней мировоззрение. В этой модели предполагается, что реакция тех, кому приходится цензурировать искусство, может быть описана катастрофой сборки (рис. 17.1), где А — это „эстетическая ценность“, а В - „эротическое содержание". Подробное рассмотрение этой модели показывает, что она является во всяком случае разумной геометризацией представлений либерального истэблишмента о том, как принимаются цензурные решения (обществом или властями). Радикалы могли бы подвергнуть ее критике следующим образом:

„Суждение об эстетической ценности зависит от реакции на сексуальное содержание, поэтому указанные переменные не могут быть разделены. (Действительно, если эротическое содержание и не совпадает с самой эстетической ценностью, то уж во всяком случае его воздействие обратно

анестезирующему. И что еще более важно, те, кого сексуальное беспокойство превращает в цензоров, реагируют не непосредственно на эротическое содержание, а на опасность сексуальности, ее же они усматривают в том, что мирной копуляции отвечает пониженная обороноспособность. Половое насилие часто встречается в разрешенных книгах и фильмах, в особенности в достойном восхваления контексте войны; что делало старые секс-фильмы и комиксы полностью неприемлемыми, так это отсутствие в них насилия. В них едва ли когда-нибудь причиняли боль (см. анонимную книгу [186], где исследована обширная выборка из таких фильмов). Различие между фильмом „Соломенные псы“ и самым „крепким порно“ лишь в первобытной жестокости первого. Лучшим описанием, если уж вы настаиваете на катастрофической картинке, было бы использование на рис. 17.1 осей Р и представляющих соответственно „насилие" и „сексуальность".“

Мы не делаем попыток утвердить ни этот взгляд на политику в области секса, ни какую-либо другую модель, ему отвечающую. Напротив, наша точка зрения состоит в том, что между теми, кто выражает с помощью законов представление, что эротическое содержание должно „искупаться" литературной ценностью, и теми, кто рассматривает цензурирование как действия людей, нуждающихся в „спасении", лежит пропасть, которая не имеет отношения к математике. Если бы обе стороны обратились к числам, они бы восприняли и измерили настолько различные величины, что их гипотезы не смогли бы быть взаимно проверены по данным другой стороны.

Роль математики не в том, чтобы посредничать между моделями, а совсем в другом: прояснить каждую отдельную теорию и обнаружить больше, чем видно на глаз, вытекающих из нее следствий, чтобы затем можно было сопоставить их с наблюдениями. Мы показали в предыдущих главах, насколько эффективно может использоваться теория катастроф для получения новых предсказаний на основе испытанных физических гипотез. Мы можем отнести оптику, механику жидкостей, теорию упругости и т. д. к „моделям, порождающим катастрофы". В следующем параграфе мы опишем вкратце один пример такого же рода, отправляясь от распространенных общих экономических гипотез, прежде чем обратиться затем к тонкостям использования катастроф в качестве моделей.

<< Предыдущий параграф Следующий параграф >>
Оглавление